Я сам

Ну, это совершенно невыносимо!
Весь как есть искусан злобой.
Злюсь не так, как могли бы вы:
как собака лицо луны гололобой -
взял бы
и все обвыл.

Нервы, должно быть...
Выйду,
погуляю...

(Владимир Маяковский. Вот так я сделался собакой. 1915 год.)

Каждый имеет право на собственное суждение. Удивительно, но сколько бы не рассматривали люди друг друга под микроскопом, никому из них не дано понять - а что же происходило на самом деле и что на самом деле означало то или иное действие или событие. Печально, но в подавляющем своем большинстве - на основании подобных субъективных конструкций люди принимают решение о том, что такое правда. Причем, ладно, если бы они приняли решение, успокоились и пошли себе дальше по жизни с этим решением, дотащили в потертом чемодане воспоминаний до гробовой доски и унесли с собой в могилу... Ведь нет!

Человек водружает придуманное на швабру, возносит над головой, аки императорский штандарт и, очертя голову, с шашкой наголо кидается доказывать, что именно так и есть. И тем самым - своими действиями материализует именно то, что еще мгновение тому назад на самом деле не существовало.

Еще страшнее, когда происходит многократное препарирование фактов многими и многими людьми. Когда и без того призрачная истина растаптывается тысячами и миллионами самых разных мнений о том, что было на самом деле или что Он имел в виду.

Господи! Как же тебе самому тяжело-то!

А как страшно, когда измышления на тему "А что, собственно?.." облекают в форму строго научную и они приобретают, скажем вот такой вид!

А ведь он, кажется, просто и коротко написал об этом всем - "В том, что умираю, не вините никого, и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил".



Простите, все.

И на улице не успокоился ни на ком я.
Какая-то прокричала про добрый вечер.
Надо ответить:
она - знакомая.
Хочу.
Чувствую -
не могу по-человечьи.

Что это за безобразие?
Сплю я, что ли?
Ощупал себя:
такой же, как был,
лицо такое же, к какому привык.
Тронул губу,
а у меня из-под губы -
клык.

Скорее закрыл лицо, как будто сморкаюсь.
Бросился к дому, шаги удвоив.
Бережно огибаю полицейский пост,
вдруг оглушительное:
"Городовой!
Хвост!"

Провел рукой и - остолбенел!
Этого-то,
всяких клыков почище,
я не заметил в бешеном скаче:
у меня из-под пиджака
развеерился хвостище
и вьется сзади,
большой, собачий.

Что теперь?
Один заорал, толпу растя.
Второму прибавился третий, четвертый.
Смяли старушонку.
Она, крестясь, что-то кричала про черта.

И когда, ощетинив в лицо усища-веники,
толпа навалилась,
огромная,
злая,
я стал на четвереньки
и залаял:
Гав! гав! гав!

(Конец)